Великая Мать и троецарствие Кронидов

Мифологическая наука, как известно, видит начала религии и мифа в фетишизме, который постепенно и долго переходит в анимизм. Переход к анимизму связывают, как правило, с появлением первых родовых отношений, матриархата. Венчает же матриархальную мифологию представление о Великой Матери, которая сама, без участия существ мужского пола родит все сама из себя. Это, пожалуй, второе по масштабу откровение после того, что в «Розе Мира» названо арунгвильтой-праной.

Итак, Великая Мать порождает все из себя самой. За этим почти универсальным мфологическим образом стоит, разумеется, Лилит. В отсутствие метакультуры именно в нее, повелительницу человеческой плоти, упирался взор духовидца. Не удивительно, что порождения этой Великой Матери – отнюдь не ангелы с крылышками, а все больше чудовища. Как мы помним, перед Лилит благоговеют и демоны, ибо и их тела созданы ею.

Вот, что пишет А.Ф. Лосев о дальнейшем развитии мифологии из образа Великой Матери:

Позднее в связи с развитием разделения труда и организующих принципов в первобытном производстве возрастает значение мужского начала, появляются представления о «супруге Земли», Посейдоне, но и то еще в очень примитивной форме, а именно в форме оплодотворяющей мужской силы. Тут тоже нет еще места для Зевса. Только в связи с решительным упрочением мужского начала, что означало приближение матриархата к патриархату, и особенно в связи с представлениями о периодичности жизни и смерти в мире появляется такая мифология, которая отводит более или менее устойчивое место мужскому принципу. Вот это-то и была мифология Зевса, которая вначале мало чем отличалась от общехтонической мифологии Земли и Посейдона, но содержала в себе семена для своего позднейшего могучего развития, увенчанная в конце концов светлым и прекрасным образом гомеровского «отца мужей и богов».

Жаль, что А.Ф. не привел тут никаких мифологических ссылок.

Однако, классический олимпийский Зевс царит отнюдь не единолично. Вот слова из «Иллиады» (15, 185-199), принадлежащие его соправителю Посейдону, приводимые Лосевым:

Так, могуществен он. Но слишком надменно вещает,

Ежели равного честью, меня, укротить он грозится!

Три нас родилося брата от древнего Крона и Реи:

Он — громодержец, и я, и Аид, преисподних владыка.

Натрое всё делено, и досталося каждому царство.

Жребий бросивши нам, в обладание вечное пало

Мне вольношумное море, Аиду подземные мраки,

Зевсу досталось меж туч и эфира пространное небо,

Общею всем остается земля и Олимп многохолмный.

Нет, не хожу по уставам я Зевсовым; как он ни мощен,

С миром пусть остается на собственном третьем уделе;

Силою рук он меня, как ничтожного, пусть не стращает!

Дщерей своих и сынов для Зевса приличнее будет

Грозным глаголом обуздывать, коих на свет произвел он,

Кои уставам его покоряться должны поневоле!

Из этих строк становится ясным все значение Гомера для ГРМ. Представление о трех царствах мира, пусть и столь примитивное, - это уже полноценное розамировское представление о метакультуре, о лестнице миров. Зевс – небесный царь, царь Олимпа, эллинского затомиса. Посейдон – владыка моря, дух стихии, чье огромное значение для ГРМ мы уже отмечали, образно олицетворяющий мир стихиалей вообще. И, наконец, Аид – владыка преисподней. Общим пространством для всех, общей ареной творчества является земля, то есть, Энроф.

Конечно, здесь представление о метакультуре очень сильно смешано с представлением о стихиалях. Так, Аид, Посейдон и Зевс представлены братьями, общее пространство для них – не только Земля, но и многохолмный Олимп. Впрочем, если взять более широкий контекст, то становится ясно, что, к примеру, история с «похищением Коры» (к метаисторическому обозрению которой мы обязательно обратимся отдельно) была бы невозможна, будь положение дел действительно таким, как его описал Гомер. Не случайно, кстати, и то, что Посейдон, представляющий в этой триаде мир стихиалей, оказывается первым рядом с Великой Матерью: они в каком-то смысле одной трансфизической крови.

ГРМ и ось мировой истории

Наверное почти каждый современный более-менее образованный человек в студенчестве знакомится хотя бы поверхностно с концепцией так называемого осевого времени. В свое время эта концепция мне приглянулась, и с прицелом на далекое будущее я купил книжку Карла Ясперса. Далекое будущее наступило несколько недель назад, и я ознакомился с этим теперь уже букинистическим изданием прошлого века поближе.

Мне представляется, что за тем, что было эмпирически найдено Ясперсом в виде оси мировой истории стоят брамфатурного масштаба метаисторические процессы. Вот, что он пишет на первых страницах своего труда «Смысл и назначение истории»:

«В это время происходит много необычайного. В Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии, мыслили Мо-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы и бесчисленное множество других. В Индии возникли Упанишады, жил Будда; в философии — в Индии, как и в Китае,— были рассмотрены все возможности философского постижения действительности, вплоть до скептицизма, до материализма, софистики и нигилизма; в Иране Заратустра учил о мире, где идет борьба добра со злом; в Палестине выступали пророки — Илия, Исайя, Иеремия и Второисайя; в Греции — это время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда. Все то, что связано с этими именами, возникло почти одновременно в течение немногих столетий в Китае, Индии и на Западе независимо друг от друга.»

Действительно, на этот факт каждый мыслящий обращал внимание, и наверняка каждому приходила в голову мысль, что такое совпадение - вряд ли результат чистой случайности.

Вот еще одна цитата из того же труда:

«На Западе философия истории возникла на основе христианского вероучения. В грандиозных творениях от Августина до Гегеля эта вера видела поступь Бога в истории. Моменты божественного откровения знаменуют собой решительные повороты в потоке событий. Так, еще Гегель говорил: весь исторический процесс движется к Христу и идет от него. Явление Сына Божьего есть ось мировой истории. Ежедневным подтверждением этой христианской структуры мировой истории служит наше летосчисление.

Между тем христианская вера — это лишь одна вера, а не вера всего человечества. Недостаток ее в том, что подобное понимание мировой истории представляется убедительным лишь верующему христианину. Более того, и на Западе христианин не связывает свое эмпирическое постижение истории с этой верой. Догмат веры не является для него тезисом эмпирического истолкования действительного исторического процесса. И для христианина священная история отделяется по своему смысловому значению от светской истории. И верующий христианин мог подвергнуть анализу самую христианскую традицию, как любой другой эмпирический объект.

Ось мировой истории, если она вообще существует, может быть обнаружена только эмпирически, как факт, значимый для всех людей, в том числе и для христиан.»

Исследуя историю, Ясперс совершенно прав в своем отказе видеть ее ось в Христе. Метаисторик же отказаться от этого не может; миссия Христа в Палестине для него, безусловно, - центральный момент. Но все же и ясперовская ось энрофной истории, как мне кажется, не может оставить его равнодушной. Снова приходится прибегнуть к цитате. На этот раз из «Розы Мира»:

«Народ, культура, страна, долженствовавшие стать ареной жизни Христа, определились, конечно, не сразу. Как необходимое условие нужен был чёткий монотеизм, исповедуемый не единицами, а воспринятый уже массой народа. Без этого отсутствовала бы психологическая почва, необходимая для откровения Бога-Сына» (Кн. VI, гл. 2)

Отсюда следует, что миссии Христа должна была предшествовать достаточно длительная и основательная подготовка. Мое утверждение состоит в том, что так называемое освевое время по сути и явилось этой подготовкой. И уж конечно, рассмотрение осевого времени не может обойтись без моих любимых греко-римлян, которые, ведомые своим демиургом, соборной душой и величественным Олимпом, в этой подготовке принимали самое живое и деятельное участие.

Но прежде чем детальнее перейти непосредственно к осевому времени мне бы хотелось быстро взглянуть на предлагаемую Ясперсом схему мировой истории. Согласно этой схеме, в истории можно выделить четыре этапа:

1. Доистория или «прометеевская эпоха»: от появления человека как биологического вида до первых письменных источников

2. Великие культуры древности: Египет, Месопотамия, Индия, Китай

3. Осевое время

4. Век науки и техники

Последнюю эпоху, современную нам, он считает во многом аналогичной первой: человек создает вокруг себя принципиально новую жизненную среду. И, по его мнению, эта эпоха должна перейти к аналогу великих культур древности, но уже общечеловеческому, а затем к новому осевому времени (ну чем не Роза Мира?).

Обращает на себя внимание и наличие ясной метаисторической предпосылки у относительно одновременного появления великих культур древности. Это упоминаемое в «Розе Мира» первое воплощение Планетарного Логоса в Энрофе:

«Там Он был великим учителем. Однако человечество ещё не было готово принять духовность, низливавшуюся через воплощённый Логос. Было основано лишь глубокое и чистейшее эзотерическое учение, брошены первые семена, перенесённые ветрами истории на почву других стран и культур: в Индию, Египет, Китай, Иран, Вавилонию.» (Кн. VI, гл. 2)

Таким образом, приходится признать, что вся концепция Ясперса очень и очень созвучна розамировской метаистории.

Итак, вернемся теперь к осевому времени. Основной задачей сил Света в этот период, как уже упоминалось, было внедрение в массовое сознание одной из энрофных культур монотеистической идеи. Как мы знаем, первая такая попытка, земным осуществителем которой был Эхнатон, как мы знаем, провалилась. По ясперовской терминологии эта попытка делалась в рамках еще доосевой культуры.

Неудача Эхнатона, по-видимому, поставила перед силами Света задачу инициирования того, что открылось нам в истории как осевое время. Духовный прорыв должен был быть глобальным: это, во-первых, увеличивало вероятность достижения желаемой цели, во-вторых, облегчало распространение идей, приносимых в Энроф воплощающимся Христом. Первым шагом, предваряющим осевое время, было низлияние сил Мировой Женственности в Шаданакар. Та, что стала в последствие Богоматерью, живет в это время в Вавилонии.

Далее, Ясперс называет несколько народов, соврешивших прорыв в осевое время: китаийцы, индийцы, иранцы, иудеи и греки. Эти народы находились под сенью известных нам метакультур. Причем, из этих метакультур только индийская и китайская существуют до осевого времени. Остальные, в том числе и ГРМ, возникают вместе с ним.

Далее следует самое важное. В осевое время возникают известные нам и по сей день религии: зороастризм, буддизм, иудаизм. Осевое время в метаисторическом плане – не только время образования нескольких новых метакультур, но так же и время массового формирования трансмифов, надметакультурных реальностей. По-видимому, только индуистский трансмиф существовал уже ранее и только Небесный Иерусалим был построен уже как следствие того духовного прорыва, который Ясперсом был обозначен как осевое время.

Мне представляется, что почти все из перечисленных Ясперсом народов изначально «претендовали» на миссию Христа. На обочине процесса явно оказался Китай. Там не удалось создать трансмифа. Совершенным исключением была ГРМ. Там не только не возникло трансмифа. Несмотря на все духовные достижения эллинов, наиболее глубокое их откровение (данное, как мне кажется, Сократу и его ученику Платону), нельзя и заподозрить в намерении внедрить в сознание масс некий новый религиозный культ. Только комедиографы карикатурно рисовали Сократа отрицающим традиционных эллинских богов и проповедающим новую веру в облака.

Стало быть, задача тут была изначально совершенно иной. Рискну предположить, что где бы ни удалось воплотиться Спасителю, в Его сознании уже были планы садов и городов Рая и Эдема, метачертежи замков Монсальвата и, возможно даже, белокаменных кремлей Небесной России. Во всяком случае, Планетарный Логос не мог не планировать распространение Своего учения на север и запад, а сделать это можно было только через новую метакультуру, что нашла бы свое выражение в Энрофе в сильной империи греко-римлян.

Что призвано служить Свету не может избежать нападок Тьмы: ГРМ была по крайней мере дважды в смертельной опасности. Первый раз во время персидского нашествия, когда опасность угрожала самому сердцу Эллады. Уицраор Ирана, Ариман, тот, что не дал полностью и вовремя излиться своему трансмифу в русло земного зороастризма, которого демиурги едва сдерживали от гонений на еврейство, простер свое щупальце к эгейским берегам. Ценой колоссального напряжения усилий Аполлона и Олимпа, это щупальце удалось отбросить не только от Балкан, но и на время от греческих колоний в Малой Азии. Второй раз очень серьезно ГРМ угрожал уицраор Карфагена. Однако тут он встретил уже серьезного и равного по метаисторической сути противника в лице Форсуфа.

Форсуфы вообще сыграли огромную роль в метаистории. Благодаря им ГРМ, освободив, Иранскую метакультуру от чрезмерно агрессивного Аримана, простерла свой затомис как никогда далеко на Восток. Исторически это выразилось в таком интереснейшем и оказавшим большое влияние на последующие эпохи явлении как греко-буддизм: некоторые эллины стали подниматься в Нирвану. Позднее, Форсуфами было создано единое средиземноморское пространство, где была выпестована и передана младшим метакультурам христианская церковь.

Я не оправдываю творимого Форсуфами зла. Они, как и Жругры, и любые другие уицраоры, в сущности, хоть и необходимые на данном метаисторическом этапе, но все же исчадья ада. Тем не менее, Форсуфы, инспирируемые демиургом, впервые дали возможность человеку одной культуры почувствовать глобальный мир, прелесть разнообразия метакультур, пощупать кончиками пальцев все наиважнейшие точки мировой исторической оси: от откровений Вед, Будды и Заратустры через иерусалимский Храм к рощам у платоновской Академии.

Завет Килленийца

Вопрос о совместимости гения и злодейства, столь остро стоявший в свое время перед ведущими умами христианских культур, совершенно не стоит в античности. Уже очень древним эллинам, которые и эллинами-то себя наверное еще не называли, было ясно, что связь между творческой и нравственной стороной души очень слабая. Пожалуй впервые греко-римская метакультура встречается с настоящим гением в лице Дедала. И что же мы видим? Свою блестящую «карьеру» он начинает с того, что убивает более талантливого племянника: прямо-таки, история Моцарта и Сальери. Интересно, однако, то, что Дедал не был обожествлен. Никто и никогда не поклонялся ему, не приносил ему жертв. Вероятно, все-таки, было осознано, что воздаяние за совершенное зло, которого он избегнул в Энрофе, убежав от суда в Афинах, настигло его после смерти, и он оказался пленником Аида.

Убийц, да еще действующих из столь гнусных побуждений, как Дедал, конечно немного. Однако, стоит помнить о том, что каждый из нас творит зло. Даже те, кто не отягощен крупными преступлениями, наверняка имеют в душах темные уголки. Те, у кого этих уголков почти не осталось, творят зло невольно: почти при каждом шаге, совершаемом человеком, гибнут живые существа. Но с другой стороны, не совершать этих шагов, вести растительный образ жизни человеку тоже не подобает, ибо решать задачу просветления материальности Энрофа, не передвигаясь, нельзя. Весь вопрос, конечно, в соразмерности.

Продолжая выстраивать картинку Олимпа, я натыкаюсь на человекодуха, который выработал и внушил эллинам эту соразмерность. Он – вестник богов и сам же один из двенадцати олимпийцев, покровитель торговцев и путешественников, сын великого Зевса и прекрасной нимфы Майи, Гермес. Его учение было открыто автору третьего гомеровского гимна, в котором оно изложено с легкостью фольклорной притчи.

Начинается этот гимн с рождения Гермеса в пещере на горе Киллене. Едва родившись, маленький Гермес совершает значительный творческий акт: он изобретает главнейший музыкальный инструмент античности – кифару, и под ее аккомпанимент восславляет бессмертных родителей.

Далее, он совершает явное зло: используя массу ухищрений, он похищает священных коров Аполлона и в течение одной ночи почти никем не замеченный перегоняет стадо не много ни мало из Пиерии на Пелопоннесс, к берегам реки Алфей. При этом интересна мотивация Гермеса: «И мясца ему вдруг захотелось,» - говорит поэт. Никакого намека на глубокую корысть, никаких признаков зависти. Гермес совершил это похищение так, как каждый из нас ступает по земле: легко и непринужденно и будто бы почти не сознавая своей вины.

Дальше в дело вступает Аполлон. Дальновержец недосчитывается коров, и пускается на поиски похитителя. По описанию одного старика, все же видевшего Гермеса, он догадывается о том, кто похититель, и прийдя в пещеру Майи, устраивает настоящий обыск. Поскольку прямых улик у Аполлона нет, Гермес всячески отпирается. Дело решает на Олимпе Зевс: умиляясь защитительной речи Гермеса, он повелевает обоим идти на поиски коров. Гермес приводит Аполлона к загону на берегах Алфея, передает стадо, а чтобы загладить вину, достает кифару, и начинает на ней играть, а затем и вовсе передает кифару восхищенному Аполлону.

С этих пор Аполлон и Гермес на веки друзья. Однако самое главное случается дальше: у друзей есть взаимные просьбы. Летоид просит Гермеса не посягать своим воровским искусством на его, Аполлона имущество. Гермес покорно соглашается, но просит взамен научить его прорицаниям, на что Аполлон отвечает решительным отказом, ссылаясь на волю Зевса, который только ему одному открыл способ вещать людям свою царственную волю. Гермес и тут вынужден согласиться.

Что же открыл людям Гермес в этой притче? Я бы расставил символы следующим образом. Кифара – это символ человеческого творения. Похищение коров – образ повседневности, повседневно, невольно творимого зла. Передача кифары Аполлону означает обращение своего творения к использованию исключительно в интересах сил света. Это – главный залог прощения совершаемого в суете мелкого злодеяния. Однако важно при этом даже этим мелким злодеянием не посягать на имущество бога, чтить святыню, иными словами. И самое главное - в этом смысл запрета Гермесу на прорицание – не вторгаться с профанными понятиями в Божественные сферы.

Итак, завет Гемеса можно окончательно переформулировать в трех заповедях:

• Твори во имя Света

• Чти святыни

• Не снижай Божественного

Много это или мало по сравнению с десятью заповедями Моисея? Трудно сказать, это тот случай, когда отнюдь не все измеряется числом. Это были два параллельных мира, две метакультуры, и перед каждой задачи стояли свои, но цель была общей. И, взращивая в людях идеалы именно своего завета, и стал Гермес истинным вестником (во вполне розамировском понимании этого слова) олимпийских богов, посредником между суетным, энрофным человеческим миром и надстоящей над ним небесной страной.

О титанах

Итак, титаны. У эллинов – порождения Урана и Геи, в «Розе Мира» - одно из падших человечеств Шаданакара. Напомню, что титаны не были изобретены греко-римлянами: о смене нескольких поколений богов повествуют и другие мифологии, например, вавилонская. Титаны «Розы Мира» - лишь термин для обозначения конкретного человечества и в общем не тождественны титанам античной мифологии.

Могли ли греко-римляне понять откровение о титанах так, как его понял Даниил Андреев? Даже в отношении вполне земных, историческх коллизий у них не было такого понятия, как «исчезнувший народ», «исчезнувшая культура». Старшие народы перерождались в младших, материальные остатки, которые не вписывались в рамки ни одной из существующих культур относились к созданиям богов. Не могли эллины и помыслить о целом человечестве, исчезнувшем с лица того иноматериального слоя, в котором оно обитало.

Почему же титаны столь важны метаисторически для древних метакультур? Рискну предположить, что на заре метаистории нашего человечества для построения метакультур ему требовались по-настоящему «опытные» души, которых в нем самом еще не было. На взращивание собственных гигантов духа уходили бы столетия, поэтому демиургам не оставалось ничего кроме как ценой неимоверных, но кратковременных усилий вырывать из страдалищ бывших титанов и поднимать их на восходящий путь. Эта, если так можно выразиться, «технология», оказалась для ГРМ очень успешной. Бывшие титаны проживали в Энрофе незаметную, но в нравственном отношении чистую жизнь и быстро поднимались по мирам просветления в затомисы, где их ждало основное долженствование.

Один из примеров применения этой «технологии» мы уже видели раньше. Прометей был освобожден из демонического плена Гераклом и в последствии стал основателем Олимпа. Случилось это в так называемую темную эпоху, когда крито-микенские очаги были затушены дорийским нашествием, а новые, эллинские еще не разгорелись. Жару придал им огонь Прометея. После этого множество титанических душ влились в непрекращающееся и по сей день олимпийское творчество.

Кстати говоря, в «Розе Мира» титаны бесполы. Воплощаясь в человечестве, они, очевидно, должны были принимать пол. Отнюдь не все из них были мужчинами подобно известным из «Розы Мира» бывшим титанам.

Например та, что была известна эллинам под именем Мнемосины заняла на Олимпе очень почетное место: она способствовала установлению связи с девятью сестрами из человечества даймонов, музами. Эти сестры несли особую, надметакультурную миссию, вдохновляя, тем не менее, именно эллинских поэтов, художников, философов. Отсюда такое трепетное отношение греко-римлян к творческой способности человека, отсюда непреходящая ценность эллинского искусства.

Время от времени Мнемосина встречала этих сестер на Олимпе, где они воплощались в особом храме. Каждый из братьев синклита имел возможность приобщиться к их лучезарному вдохновляющему сиянию. Это были настоящие праздники небожителей. Ибо столь велика потребность в ГРМ в поднятии на новый уровень искусств, что не только художники в Энрофе, но и художники Олимпа должны были быть вдохновляемы свыше.

Надо сказать, что эллинов и римлян вдохновляли не только музы. Были при них и даймоны мужественной природы. Однако только музы, только те девять сестер имели столь непосредственную связь с затомисом.

По дому Зевса пройдет он — все боги и те затрепещут.

С кресел своих повскакавши, стоят они в страхе, когда он

Ближе подступит и лук свой блестящий натягивать станет.

Только Лето остается близ молнелюбивого Зевса!

Лук распускает богиня и крышкой колчан закрывает,

С Фебовых плеч многомощных оружье снимает руками

И на колок золотой на столбе близ седалища Зевса

Вешает лук и колчан; Аполлона же в кресло сажает.

В чаше ему золотой, дорогого приветствуя сына,

Нектар отец подает. И тогда божества остальные

Тоже садятся по креслам. И сердце Лето веселится,

Радуясь, что родила луконосного, мощного сына.

(Гомеровский гимн к Аполлону Делосскому, 2-13)

Так представлялось эллину явление демиурга на Олимпе. Аполлон - безусловно богорожденная монада. Ему не требовалось ни отца, ни матери, чтобы войти в затомис. Другая титанида,  Лето, стала хранительницей его святилища в этой небесной стране. При ее мистическом посредстве великий демиург являлся братьям греко-римского синклита.

Фемида. От нее – все светлое в эллинских и римских законодательных установлениях: от отмены рабства за долги до юридической максимы о том, что в экстренных обстоятельствах цель оправдывает средства. От нее же особое почтение греко-римлян к законности, незыблемость и ценность и в наши просвященные дни римского права.

И наконец, Гелиос. На заре Олимпа он особо покровительствовал жителям Родоса, которые отблагодарили его колоссальной статуей. Затем он стал одним из сильнейших человекодухов Олимпа, проводником демиургической воли. Его преданность Аполлону была столь сильной, что изображения Гелиоса и Аполлона классической эпохи едва ли можно различить. Правда, уже в эллинистическую эпоху его миссия на Олимпе была окончена, и он вступил на путь дальнейшего восхождения. Потому родосцам и было предписано Дельфийским оракулом не восстанавливать Колосса.

Эти пять бывших титанов стали столпами Олимпа. Наверняка их было больше: сотни, может тысячи. Но имена их не донесли до нас даже мифы. По-видимому, особую роль сыграл главный из титанов античной мифологии, Крон, но к этому моменту мы еще вернемся отдельно.

Панхейский демон

„Оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?“ – так один рачительный гоголевский герой отреагировал на не в меру эмоционального преподавателя истории. Все дело, однако же в том, что больше всех стульев наломал сам молодой властелин мира.

Нет спора, что уже при жизни Александра деяния его можно было считать великими: на глазах современников Александра рождался новый мир, строились новые города, Восток и Запад сближались. Нет так же сомнения, что в метаисторическом плане деятеьность Александра, то есть, стоящего за ним уицраора Форсуфа была осенена провиденциальной санкцией. Все это хорошо, но, перефразируя гоголевского героя, зачем же объявлять себя богом?

Это обожествление, повлекшее за собой чреду обожествлений других эллинистических правителей, а вслед за ними и римских кесарей, в долгосрочной перспективе похоронило весь религиозный опыт античности. Но ответственность за это несет отнюдь не великий македонец: он чувствовал свою причастность задачам планетарного масштаба, и выразил ее так, как сумел; больше того, при жизни, насколько это известно от источников, он не принимал божественных почестей. Обожествление – дело рук его диадохов.

Говорят, век живи – век учись. Об Эвгемере я узнал только недавно при повторном прочтении пятой книги Диодора, и сразу понял, что это – один из краеугольных камней античной метаистории. Успех его «Священной записи» - одна из побед сил тьмы внутри греко-римской метакультуры.

Итак, как мы знаем из пятой и шестой книг Диодора, Эвгемер повествует о том, как, путешествуя от Счастливой Аравии по Южному Океану, он прибыл на остров под названием Панхея. По описанию остров этот - в сущности, райский уголок. Народом, его населяющим, правят разумные и справедливые жрецы. Народ воинственен и может в случае необходимости за себя постоять. То, что этого рая на Земле с идеальным народоустройством не существует и никогда не существовало, это еще пол беды. Самое главное начинается дальше. На Панхее, оказывается, тоже почитают Зевса. Есть на острове и посвященный ему храм, в котором на стелле на местном панхейском языке вся эллинская мифология столь известная и родная каждому, переписана наново. Уран, Кронос и Зевс, оказывается, никакие не обитатели Олимпа – это в прошлом великие цари, заслужившие славу современников и потому оставшиеся в людской памяти в веках. Миф, таким образом, сводится просто-напросто к истории.

Направленная противоположно, мысль эта для нас кажется тривиальной: в мифах многих народов современная наука и вправду отыскивает исторические реалии. Открытия Генриха Шлимана - лучшая тому иллюстрация. Прямой же, чисто эвгемерический подход, конечно, заведомо ложен, это тоже всем сегодня очевидно. Для современной исторической науки сведение мифа исключительно к истории – неоправданное упрощение.

Говоря языком «Розы Мира», Эвгемер отнимал у языческих богов функции народоводительства. Правда, божественность предвечных начал, например, природных стихий, им не оспаривалась. Однако, для отцов христианской церкви, к единому Богу которых эвгемеризм тоже не имел подступа, это значения не имело – они получили прекрасный инструмент антиязыческой проповеди, и разделять функции чуждых богов им было ни к чему.

Говорят, что эвгемеризм помог сохранить для нас эллинский миф, уберег его от полного уничтожения христианством. Я бы сказал так: благодаря Эвгемеру мы имеем литературную версию эллинского мифа. Все же религиозные достижения эллинов во многом благодаря труду Эвгемера преданы забвению.

Сама по себе идея Эвгемера не кажется мне такой уж исключительно демонически темной. Если бы к ней пришли историки времен Ренесанса или эпохи Просвещения, это было бы естественным продолжением хода научной мысли, одной из частных истин, добытых пытливым умом. Крайняя несвоевременность ее появления – вот, что выдает в Эвгемере темного вестника. Ведал ли он, этот придворный киренаик Кассандра, что творил? Хотя о его личности мало что известно, мне думается, что вряд ли. Но ясно одно – с теми, кто вдохновил его на мысль, что история творится исключительно земными царями, с Птолемеями и Антиохами, у него было много времени на разговоры на вековых стройках неприступных цитаделей Тартара.

Где Аполлон сдавал дела...

У меня есть складывается ощущение, что демиурги древности были сильно связаны со стихиалями. Это теперь почти все за редким исключением метакультуры имеют межконтинентальный масштаб. Еще 400-500 лет назад об этом не могло быть речи.

Древний Сирмиум сеодня - 
императорские палаты 

Достаточно вспомнить спартанского царя Клеомена, немедленно прервавшего переговоры о походе в Малую Азию, узнав, что для этого нужно сильно удалиться от моря. Этому можно найти и рациональные объяснения, например, текущей политической конъюнктурой. Нам ничего не известно о реакции визави Клеомена,  милетского тирана Аристагора на такую отговорку. Вероятнее всего, они друг друга поняли.

Как бы там ни было, тут важно другое: представить греко-римский народ без моря невозможно. В море – частичка его души. Аполлон и Афина с очевидностью имели какой-то особый подход к морским стихиалям Вланмима. Те же персы, заполучив в свою империю народ с тысячелетней исторей успешнейшего в древнем мире мореплавания, не извлекли из этого практически никаких ни материальных, ни тем более духовных выгод.

На огромных, почти степных по масштабам равнинах Панонии не было не то что моря. К югу и к западу местность была по крайней мере скалистой. В пещерах обитали так знакомые Аполлону нимфы. В нижнем течении Савы не было даже этого. Отнюдь не с тоской смотрел Аполлон на эти пейзажи, напротив – с интересом. На свое бессилие в этих краях он смотрел как на временное – нет сомнения, будь в том метаисторическая необходимость, он нашел бы общий язык и с местными стихиалями, но... С другой стороны, Аполлон понимал, что миссия его в Энрофе кончается, и потому не нашел ничего лучше, как остановиться здесь, и помогать начинающемуся труду своего младшего брата, того, кто стал вскоре демиургом Византии.

План древнего Сирмиума

Приготовления начались задолго. Сирмиум стал возвышаться еще после решения Диоклетиана о введении тетрархий. Во времена расцвета это была настоящая столица с императорским дворцом, с цирком масштаба римского Circus Maximus, с городскими стенами толщиной в два метра. В Сирмиуме провозглашают римских кесарей, несколько из них вовсе родились там.

А где-то высоко над Сирмиумом в том мире, где обитают демиурги, произошла и окончательная передача дел. На константинопольский престол всходит Феодосий Великий, инвольтируемый вступившим в полные права демиургом Византии. Аполлон покидает восточную часть своих владений, Олимп начинает уже необратимо отрываться от Энрофа.

Метаисторический разбор этого процесса (уверен, одного из сложнейших в метаистории) далеко впереди. А пока упомянем, что Сирмиум сегодня - это Сремска Митровица, небольшой городок в Сербии, куда я полтора часа добирался на автобусе из Нового Сада. О былом величии здесь не напоминает ничто кроме плана древнего города и бережливо заключенных под крышу развалин кесарских палат.

Северный полюс богов

Нет особой нужды доказывать, что языческие боги представляют собой во многом смесь «добра» и «зла». Эллада здесь не исключение. Мы уже видели, к примеру, как Зевс выступает вполне провиденциальным демиургом. Думаю, каждый легко припомнит мифологический эпизод, в котором без натяжки за образом великого олимпийца можно усмотреть демона. Очевидно, это и стало камнем преткновения для отцов христианской церкви: чем разбираться в этой каше, куда как проще было объявить всех эллинских богов силами зла. Долговременные последствия столь неосмотрительного шага всем хорошо известны – реванш языческого начала в виде длящейся уже не первое столетие безрелигиозной эры человечества.

Все же чтобы воочию увидеть в Зевсе демона, предлагаю вспомнить миф об Асклепии. Оговорюсь, что вряд ли эта история имела место в виде каких-либо метаисторических коллизий. Вероятнее, что она - отражение в Энрофе некоего произведения искусства, созданного просветленными Олимпа, в котором отразилась слабость провиденциальных сил на заре метакультуры.

Итак, Аполлону удается добиться воплощения в Энрофе гениального врачевателя тел и душ Асклепия. Он достигает такого совершенства, что люди перестают умирать. А если и умирают, то он находит способ доставать их из Аида, не спускаясь туда. Подчеркиваю, что речь идет, очевидно, не только о телесном врачевании: отяжеленный серьезными злодеяниями дух вряд ли мог бы испытывать восходящую телесную трансформу.

Что же происходит дальше? С очевидностью, силы тьмы, лишившись потоков гавваха от страждущих в Аиде, быстро ослабевают. Это приводит к тому, что удар по детищу Аполлона наносится прямо из Гашшарвы – Зевс убивает Асклепия молнией. Аполлон в ответ поражает из лука циклопов, изготавливающих для Зевса эти самые молнии. Обмен ударами заканчивается поражением Аполлона. Он вынужден по приказу Зевса служить смертному. Таким образом, Зевс выступает блюстителем баланса между светом и тьмой, а стало быть самым, что ни на есть демоном.

Чтобы понять метаисторическую причину устойчивости таких представлений у греко-римлян давайте кратко взглянем на другой миф.

В сюжете о походе аргонавтов за золотым руном есть огромное количество моментов, которые могут привлечь внимание историка. Для метаисторика, безусловно, наиболее интересным является образ волшебницы Медеи. Медея – дочь царя Колхиды Ээта и Гекаты. Геката же имеет, как известно, непосредственную связь с Луной. Волшебство Гекаты, которое переняли у нее дочери, инспирировано Воглеа, лунной демоницей.

Однако, сущность самой Медеи не столь однозначна. Обладая изначально демоническим даром, она вопреки заведенным в царстве отца порядкам отваживается делать несомненно добрые дела. В частности, она использует силу своих зелий, чтобы помогать попавшим к Ээту чужеземцам (которым грозит смерть), из-за чего портит отношения с отцом. Далее, она, например, излечивает такого исключительно провиденциального героя, как Геракл, от безумия. Впрочем, и злодейств на ее совести тоже не мало. Она двойственна практически в той же мере, как и «мифологический» Зевс.

Однако, в заключении истории аргонавтов есть эпизод, который выдает трансфизический источник этой двойственности с головой. Цитирую Диодора:

«L 1 В Фессалии не знали еще о возвращении героев, и там распространились слухи, будто все, кто отправился в поход с Ясоном, погибли где-то на Понте. Поэтому Пелий решил, что настало время расправиться со всеми без исключения претендентами на царскую власть. Отца Ясона он заставил выпить бычьей крови, а совсем маленького брата его Промаха убил.
2 Мать же Ясона Амфинома, когда пришел час ее гибели, совершила мужественный и достойный памяти поступок. Бежав к царскому очагу, она предала Пелия проклятию, пожелав ему понести достойную кару за совершенные злодеяния, после чего погибла славной смертью, пронзив себе грудь мечом.

3 Пелий же, истребивший таким образом всю семью Ясона, вскоре понес за свои преступления заслуженную кару. Ясон приплыл в Фессалию ночью, причалив к берегу небольшого залива неподалеку от Иолка, и сохраняя свой приезд в тайне от горожан, узнал от одного из сельских жителей о гибели родных.

4 Все герои были готовы помочь Ясону и подвергнуться любым опасностям, однако относительно нападения мнения их разделились: одни советовали отправиться немедля в город и напасть на царя, другие считали, что каждый должен собрать у себя на родине воинов и затем общими усилиями начать войну, поскольку пятьдесят три мужа не могли противостоять царю, располагавшему и войском и значительными городами.

5 Среди этой растерянности Медея заявила, что она сама погубит царя хитростью и передаст героям его столицу, не подвергая их опасности.

6 Все изумились ее словам и пожелали узнать, каким образом она осуществит свой замысел. Тогда Медея сказала, что привезла с собой множество зелий удивительной силы, изобретенных ее матерью Гекатой и сестрой Киркой, которые никогда еще не применялись на пагубу людям, но теперь с помощью их она без труда воздаст должное тем, кто заслуживает кары.

7 Рассказав героям подробно о том, как она намеревается действовать, Медея обещала подать из царского дворца знак в дневное время дымом, а в ночное - огнем, который будет видно из возвышающегося над морем дозорного места.

LI 1 Изготовив полое изваяние Артемиды, Медея спрятала внутри него всевозможные зелья, сама же с помощью каких-то сильно действующих мазей выкрасила себе волосы в цвет седины, а лицо и тело сделала морщинистыми, так что всем, кто видел ее, она казалась совсем старухой. После этого, взяв изваяние богини, которое было изготовлено с таким расчетом, чтобы повергать толпу в благоговейный трепет, Медея на рассвете вошла в город.

2 Представляясь одержимой божеством, Медея при большом стечении народа на улицах велела всем с благоговением принять богиню, которая якобы прибыла из страны гипербореев, чтобы оказать божественное покровительство и всему городу и его царю. »

Далее следует рассказ о том, как Медея коварно погубила Пелия.

Совершенно не важно, в архаическую или эллинистическую эпоху возникло представление о связи Медеи с гипербореями (она сама в общем-то уроженка достаточно северной по эллинским меркам территории), а самое главное, этот утверждаемый двойственной Медеей мистический авторитет гиперборейской страны. Важно то, что это было зафиксировано: эгрегоры примитивных племен таких, как скифы, сарматы, аланы, даже кельты – вот что создавало ощущение холодящего ветра, доносящегося с окраин ойкумены. Мы столкнемся с ним и при рассмотрении вполне исторических эпох уже в совершенно немифологических произведениях.

Как здесь не вспомнить еще один миф – о Борее и Орифии? Не случайно именно Борей (не Зефир и не Нот, боги ветров других направлений) похищает Марафонскую деву. В мифе это похищение выглядит как единовременный акт, но в реальности этот Борей постоянно на протяжении многих веков отбирал частичку эманаций соборной души. Вполне вероятно, что борьба Геракла и Тесея с амазонками – отражение метаисторической борьбы против этого пагубного влияния.

Однако, это уводит меня уже очень далеко. Я уверен, что еще не раз буду возвращаться к этой теме.